© picture-alliance / ZB

"Кирпичики" обновленной политики Германии в отношении ЕС

Гунтер Хофманн | В свое время в качестве ответа на "германский вопрос" Гельмут Коль представил план из 10 пунктов – несколько смелый, но очень проевропейский. На сегодняшний день существует опасность, что "германский вопрос" превратится в европейский: впервые за последние десятилетия существует повод для сомнений в том, намерена ли германская политика и далее идти своим европейским курсом. Очередь за Берлином.

"Германский вопрос" остается открытым до тех пор, пока закрыты Бранденбургские ворота, гласит многократно цитировавшееся высказывание Рихарда фон Вайцзеккера. Таким образом, с тех пор как можно беззаботно прогуливаться через Бранденбургские ворота - при условии, что сенат не сдал Паризер платц в аренду за пару евро для проведения какого-нибудь частного PR-мероприятия - впору было бы обратиться к более важным вопросам.

Отбой тревоги! Вопрос об объединении решен, расширяться дальше Германия не хочет, ревизионизм и стремление к экспансии не являются проблемой, речь не идет и об имперском или чисто европейском страстном влечении к превосходству. Но один аспект этого вечного вопроса неожиданно звучит очень актуально: впервые после многих десятилетий появляется повод для сомнений в том, намерена ли германская политика и далее идти европейским курсом.

В рамочных условиях сегодняшнего дня (по состоянию на начало осени 2010 г.) каждый должен заново переосмыслить свою роль, в том числе и Берлин. Произойдет ли это, произойдет ли это в достаточном объеме? Я спрашиваю Пеера Штайнбрюка. Он с облегчением вздыхает: только что он отредактировал гранки своей книги, где обосновывает, что в структурном отношении для Европы существует опасность оказаться вне игры или даже на "периферии мировых событий", поскольку локомотивы экономического роста и модернизации Китай, Бразилия, Индия и Юго-Восточная Азия в целом уже сейчас обошли старый континент. С другой стороны, приводит Штайнбрюк второй аргумент, национальные правительства в колоссальной степени утратили свое влияние, и эти потери не могут быть компенсированы иначе, нежели при помощи Европы в целом.

Оставим на время в стороне вопрос, почему данный факт лишь сейчас воспринимается столь драматично; можно только пожелать, чтобы подобное осознание получило широкое распространение. Если германское правительство действительно проводит такую "тактическую" линию в отношении Европы, рассказывает Штайнбрюк далее, то в центре континента меняется нечто, что влияет на всех и вся. "Германия такое крупное государство, - аргументирует Вивьен Шмидт, эксперт по Европе из Бостонского университета, - что лишь в силу этих своих размеров вынуждает другие европейские государства реагировать или сотрудничать. Так было и 7 мая в Брюсселе в ходе дискуссии об условиях 750-миллионного поручительства за евро. Но Берлин в политическом плане не использует этот свой фактический вес и власть." Другие государства следуют за Германией, потому что они должны следовать. Похожая критическая формулировка встречается и у Джорджа Сороса. Пеер Штайнбрюк, Вивьен Шмидт, Джордж Сорос – ведь они отнюдь не относятся к разряду сумасшедших, чьи мнения идут вразрез с общим мэйнстримом.


В откровенной обороне

Что должно стать номером один в повестке дня полностью обновленной германской политики в отношении Европы? Я полагаю, как на уровне дискурса, так и на институциональном уровне следует говорить практически о необходимости нового обоснования. Да, изменившиеся рамочные условия требуют и того, и другого. Йошка Фишер это правильно прочувствовал, и выступая недавно перед студентами дюссельдорфского университета им. Гейне, сослался на свою речь о Европе как целевом проекте, обрисовав картину "Соединенных Штатов Европы".
В долгосрочной перспективе "трансатлантическая конфигурация" (Юрген Хабермас, аналогичным образом также Ульрих Бек) остается тем, что следует иметь в виду, стремясь к тому, чтобы европейское многообразие имело вес и голос в многополярном мире. В этом кроется то все еще самое современное, что Европа может предложить как модель. Это задает линию горизонта.

Но германская политика в настоящее время ощутимо замкнулась в себе, изолировалась, она стала оборонительной, и это невозможно не заметить. Очевидно, она усвоила упрек в том, что людям предписывается сверху "Европа элит". Значительная часть политического класса своим желанием возглавить протестное движение дала дополнительную почву для затягивания с решением помочь Греции выйти из затруднительного положения. Уже это желание предвосхищения враждебности было чем-то совершенно новым. В течение нескольких недель не нашлось никого, кто энергично возразил бы газете Bild,- и это при том, что ее оценка Греции была надменной, оскорбительной и даже злобной.

Что касается тезиса об "элитном проекте Европа": политика не просто должна взять на себя ответственность – это звучит слишком общо и вне исторического контекста; необходимо немедленно обсудить дефициты в демократическом устройстве Европы и недостаточную роль (не пиар!) общественности в политике. Ничто не мешает вовлечь правительства в дискуссию о демократически укорененной, парламентаристски ориентированной Европе.

Поговорить можно о многом. Во всяком случае, совершенно недемократичным представляется то, что в настоящее время происходит: поворот безо всякого обоснования, тактические пробы, затушевывание направления движения вопреки всем вербальным клятвам в верности Европе. Это действительно выглядит как навязывание сверху, даже если импульс для этого дает газета Bild.

Конечно, новая неопределенность соответствует духу времени, для которого, пожалуй, характерна некоторая усталость от политики, а может, и от Европы тоже. Оставив однажды открытым вопрос о том, предвосхищает ли политика настроения или следует за ними, политика в итоге лишается "нормативности". Не случайно поэтому за Бараком Обамой с его большим талантом к нормативной четкости недоверчиво наблюдают именно в Берлине. В явном дефиците (об этом напомнил недавно и Юбер Ведрин в своем эссе в FAZ) также точные "объяснения", почему в эру глобализации и на основе изменившихся обстоятельств интеграция Европы - это дорога в будущее.

В последние годы и без того закралось определенное нежелание обосновывать "европеизацию Европы" (Петер Бендер). Оно усиливается, так как впервые "кризис капитализма", как это называет Юрген Хабермас, общественность должна оплачивать из собственного кармана. Тот факт, что "капитализм не может более воспроизводить себя собственными силами", укоренился в сознании граждан, которые, будучи налогоплательщиками, должны нести ответственность за "фиаско системы", пишет Хабермас в газете Die Zeit. Политика и СМИ практически не решились апеллировать к солидарности, к европейскому чувству "мы".

Таким образом, к сожалению, остается только уповать на то, что в час нужды и бедствий и без того усиливается понимание того, что лучше принадлежать к одному клубу: ведь только под этим "защитным зонтиком по имени Европа" возможно общение на равных с новыми мировыми центрами и преодоление "кризиса капиталистической демократии" (Рихард А.Познер). Такая "Европа как общность по нужде" также вызывает у тех, кто рассматривает ее только в качестве особого режима отношений, предполагающего общность "совместно нажитой собственности", предубеждения в отношении просителей.


Более чем метафизика

В контексте этого требования четкости и принципиальности: какая роль Германии была бы желательна - если считать, что пробил час перезагрузки? Еще раз вернемся к Юберу Ведрину: в своем эссе в FAZ он с большим пониманием отнесся к Берлину с его проповедями необходимости более строгой бюджетной дисциплины, но в итоге все-таки хотел бы услышать от немцев, считают ли они еще европейские задачи своими. Аналогичным образом отвечает на мой вопрос и Карл Ламерс: острых опасений, что немцы могут пойти по пути национализма, в настоящее время нет. Но нельзя исключить, что к соседям вернутся страхи перед могучей Германией.

Повседневному европейскому гешефту все же нужно больше, чем прекрасная метафизика вельможного Жака Делора, объясняющего Европу при помощи ее "отношения к жизни и смерти". И конечно, от Германии, чемпиона мира по экспорту, ждут также прагматично-политических ответов о балансе сил в Европе, о том, кто выиграл и кто проиграл, о ее роли на мировом рынке во время рецессии или в случае опасности дефляции в США и о Европейском валютном фонде.

По сути предложение о ЕВФ взрождает идею Вольфганга Шойбле и Карла Ламерса от 1994 года, согласно которой (неформальное) ядро Европы должно идти впереди и увлекать за собой других. Не случайно и в этот раз Шойбле, как одинокий глашатай, выступил в качестве крестного отца. Европейская зона евро и без того составляет ядро, считает Ламерс, и было бы только логично отреагировать на изменившуюся ситуацию при помощи совместного инструмента, а не посредством МВФ. Париж хотел это сделать, но Берлин - нет. Жаль. Юбер Ведрин по праву сетовал на то, что об экономическом правительстве даже говорить нельзя было иначе как в "негативно-репрессивном смысле".

В Европе, страдающей от высокого уровня безработицы, в действительности до сих пор нет консенсунса относительно дилеммы "замкнутость в себе или кейнсианство". Но даже если считать, что немцы правы – или именно тогда: сколотили ли они из своей позиции политический капитал, чтобы получить возможность рекламировать свой курс? Они приняли решение в пользу другого образа действий: главными агрументами стали размеры Германии, ее экономическое влияние.
Вспоминается, что привлекательность Западной Европы, ее процветание, ее искусство снимать противоречия при помощи компромиссных структур, таких как ЕС, производили в особенности сильное впечатление на восточную часть, заставили ее засомневаться в себе и ускорили конец "холодной войны". У меня до сих пор звучит в ушах разговор с либеральным польским мыслителем и великим европейцем Брониславом Геремеком, случившийся незадолго до его кончины, в котором он наряду с верой в силу гражданского общества вспоминал прежде всего о мечте Польши интегрироваться в эту многообещающую Западную Европу.

Если пристально посмотреть на этот соблазн сегодня, то необходимо отметить: куда ни глянь – везде хрупкость, нестабильность и неуверенность. Взять ли Нидерланды с их размякшей политической системой, где христианский демократ Максим Ферхаген и правый либерал Марк Рютте соседствуют с правым популистом Геертом Вилдерсом; или Данию с ее правыми популистами, которые "терпят" консервативное правительство; распадающуюся Бельгию; последовательную работу Берлускони по сворачиванию правового государства, по поводу чего теперь забил тревогу даже Джанфранко Фини; Испанию с ее правительством меньшинства Сапатеро, в беспомощности обвиняющим Брюссель в своей политике экономии. Наконец, один из тяжелейших пациентов – Греция. И при этом мы даже не говорим о предпринятых Саркози попытках завоевать новую популярность, или о лондонской коалиции, смотрящей на Европу с обычной островной дистанцированностью, но в наигранном гневе жалующейся на предрассудки ЕС в отношении Турции.

В некоторых регионах Европы бродит бацилла Хайдера, при этом Брюссель - в отличие от того, что было десять лет назад - и не думает об интервенциях посредством санкций. Может, в ЕС это было недостаточно продумано, но с принципиальной точки зрения пристальный и трезвый взгляд на состояние дел и напоминание о границах приемлемого никоим образом нельзя назвать неправильным. Тогда федеральный канцлер Германии даже осмелился предупредить Италию: если Берлускони переизберется, то с Римом поступят также как с Веной, – результатом стал всплеск негодования. С тех пор Европа смотрит на все сквозь пальцы.
Таким образом, перед глазами образ Западной Европы, которая и экономически, и политически находится в обороне, и Федеративная Республика имеет при этом особый статус - как гласили заголовки в International Herald Tribune: "Germany is back as a powerhouse”. Поистине в таком обличии "старую" Европу - Запад - нельзя назвать образцом демократии.

А будет ли германский powerhouse достоин своей традиционной роли, будет ли он достоин своей потенциальной роли? Вопросы, вопросы… Воспримет ли всерьез новый глава венгерского правительства Виктор Орбан, если европейцы погрозят ему пальцем из-за воинствующей националистической молодежи, вообще из-за национал-популизма и враждебной по отношению к меньшинствам риторики? Следовало бы указать на это. Но у кого в настоящее время достаточно авторитета, кто по своему происхождению обладает достаточной легитимацией?


Польша как новая Германия?

Примечательно, что в настоящее время презентуют себя европейцами другие, прежде всего это Польша, а также три балтийских государства. И значение Польши велико! По численности населения она превосходит все остальные страны Восточной и Центральной Европы. К тому же Польша развивается очень по-европейски, возьмем ли мы молодежь в городах или крестьян. Не случайно тот факт, что президентом был избран правый либерал Бронислав Коморовский, а не Ярослав Качиньски, намеревавшийся унаследовать пост своего брата Леха, вызвал облегчение в отношениях между Брюсселем и Москвой.

Чтобы вообще иметь шанс в этой гонке, кандидат в президенты Качиньски даже изображал из себя политика, особенно дружественно настроенного по отношению к Европе. Однако сейчас он вновь показывает свое другое, национально-агрессивное лицо. Однако для всей Европы польское послание гласит: на Польшу все больше можно рассчитывать как на фактор, стремящийся к "европеизации Европы".

До сих пор, например, 26 европейских государств воспринимали позицию Варшавы в "мясной войне" с Россией в 2007 году - споры относительно проблематичного с точки зрения санитарно-гигиенических норм польского мяса – так, будто их в Брюсселе взяли в заложники. Если Польша хочет достичь признания со стороны Запада уже не за счет упрямства и не посредством обращения к собственным "ценностям" (включая призывы к введению смертной казни), то ее шансы на усиление влияния и качественно новое участие в обсуждениях в Брюсселе повышаются.

Если несколько заострить: Польша могла бы, если эта миссия не вскружит ей голову и если она поведет себя по-умному, сыграть "германскую роль". Если бы Варшава сегодня выступила с инициативой, скажем, ввиду общей необходимости большей экономии вести дело к координации и унификации армий, флотов и воздушных сил в Европе, то это вызвало бы резонанс, сравнимый с тем, который порождали в свое время своими прорывными инициативами Париж или Бонн. А если Польша станет родоначальницей конкретной идеи по институциональному сотрудничеству в области экономической и бюджетной политики? Это по-настоящему заставило бы Берлин обосновать свою позицию.

Германская политика в настоящее время действует в высшей степени оборонительно. В прошлом этого практически не было, кого бы из федеральных канцлеров мы ни перебирали в уме – Брандта, Шмидта, Коля или Шредера. Немцы – и об этом не стоит даже долго спорить – не могут быть учителями в деле демократии и морали, но и в экономике тоже. Политика сдержанности и европейский курс – оба этих столпа пошли на пользу боннскому и берлинскому правительствам. То, что немцы стремятся не к "немецкой Европе", а к "европейской Германии", - это было неписаным законом. Что касается роли Германии: Федеративная Республика была не только казначеем, как бы прочно ни приклеилось это клише; она вносила свой вклад в поиск консенсуса и ориентиров, в выработку консолидирующего самосознания.

Итак, Германия как локомитив, центр влияния или нет, но "германская роль" никогда не означала главенствования. Известно, что Гельмут Шмидт считал: данное слово в европейских делах вообще нельзя употреблять. Однако это балансирование между влиянием и сдержанностью срабатывало только в том случае, когда в верхах, в политическом классе, не было сомнений в "европейском пути", а в низовых слоях общества - в "базовом европейском консенсусе", и когда все активно работали над созданием европейской системы, обеспечивающей консенсус.

Повестка дня формулируется сама собой. Собственно, позиция статус-кво невозможна. Привязки к Европе ищет сейчас и путинская Россия. Какой совет дает Берлин относительно того, как ЕС должен себя вести? Неожиданно появляются лучезарные фото Ангелы Меркель и президента Медведева в дворцовом парке Мезеберга. Хорошо. Но было ли что-нибудь слышно о смене курса, разве не слыли предшественник Меркель Шредер и министр иностранных дел Штайнмайер с его тезисом о "сближении посредством переплетения" политиками, потерявшими всякую дистанцию по отношению к властителям Кремля? Спрямление курса становится очевидным, но посвящают ли нас в это?

Или возьмем пример с Турцией: кто еще кроме Федеративной Республики мог бы открыть этой стране дорогу в Европу? Не Кэмерон же, премьер-министр Великобритании! Анкару рассматривают там как ненужную и чрезмерную нагрузку, а не как шанс. О Польше мы уже говорили. И кто как не Берлин мог бы помочь убедить западных европейцев прислушаться к Польше, когда речь идет о политике Брюсселя в отношении Украины, Грузии, Белоруссии или Казахстана? Польша относится к "молчаливому" ядру. Но эта роль, если забежать вперед, раньше - преимущественно в тактичной форме - отводилась немцам. Однако как только этот голос пропадает совсем, соседи хотят знать почему. Есть прошлое, под которым нельзя подвести черту. Немцы, как бы ни выглядел их европейский баланс, никогда не получат карт-бланш. Никогда.

Поэтому, как я полагаю, речь идет по-прежнему прежде всего о вкладе Германии в дискурсивную Европу. О дополнении и продвижении! О Европе, в которой есть такие места, где можно обсуждать разногласия. Потребность в этом велика, потому что Европа себя по-новому классифицирует. Но одно лишь обсуждение не дает полного ответа. Институциональная Европа тоже должна реагировать, как считает Карл Ламерс: после мирового кризиса, толчком к которому стал крах инвестиционного банка Lehman Brothers, рецессии и турбулентности евро речь должна идти прежде всего о правильной "дозировке" более тесной координации в области экономической политики.

Что это означает в итоге? Политике необходимы задачи, обсуждаемые в атмосфере прозрачности, и общественность должна иметь возможность участвовать в этой дискуссии. В обоих планах – дискурсивном и институциональном – германская политика, как правило, стремилась к наступательной роли, а не к тактике стороннего наблюдателя. Не будет переоценкой роли Германии, если сказать: полностью заменить ее другими нельзя, без Федеративной Республики в Европе ничего не происходит.

Однажды, в конце ноября 1989 года, вскоре после падения Берлинской стены, ответом на "германский вопрос" стал план из 10 пунктов – немного дерзкий, задуманный, конечно, в интересах единства немцев, но при этом - очень европейский проект. Было учтено все за исключением польской границы. Это только один пример; блистательное достижение, лучшим образом характеризующее Гельмута Шмидта, а позже и Гельмута Коля. Об этом думаешь, потому что "германский вопрос" неожиданно-негаданно грозит перерасти в "европейский вопрос", который в своей настоятельности опять-таки обращен только к немцам. Ход за Берлином.


Гунтер Хофманн,
в прошлом шеф-корреспондент газеты Die Zeit,в настоящее время – свободный публицист, проживает в Берлине.





Оригинал статьи на немецком языке был опубликован в журнале "Internationale Politik" №5 за 2010 г.